Неточные совпадения
Сказав таким образом о заблуждениях и о продерзостях
людей наглых и злодеев, желая, елико нам возможно, пособием господним, о котором дело здесь, предупредить и наложить узду всем и каждому,
церковным и светским нашей области подданным и вне пределов оныя торгующим, какого бы они звания и состояния ни были, — сим каждому повелеваем, чтобы никакое сочинение, в какой бы науке, художестве или знании ни было, с греческого, латинского или другого языка переводимо не было на немецкий язык или уже переведенное, с переменою токмо заглавия или чего другого, не было раздаваемо или продаваемо явно или скрытно, прямо или посторонним образом, если до печатания или после печатания до издания в свет не будет иметь отверстого дозволения на печатание или издание в свет от любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров университетских, а именно: во граде нашем Майнце — от Иоганна Бертрама де Наумбурха в касающемся до богословии, от Александра Дидриха в законоучении, от Феодорика де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных для сего в городе нашем Ерфурте докторов и магистров.
Для Левина, как для
человека неверующего и вместе с тем уважающего верования других
людей, присутствие и участие во всяких
церковных обрядах было очень тяжело.
В Соборе Левин, вместе с другими поднимая руку и повторяя слова протопопа, клялся самыми страшными клятвами исполнять всё то, на что надеялся губернатор.
Церковная служба всегда имела влияние на Левина, и когда он произносил слова: «целую крест» и оглянулся на толпу этих молодых и старых
людей, повторявших то же самое, он почувствовал себя тронутым.
В сумраке серый полукруг
людей зашевелился, сомкнулся в круг. Запели нестройно, разноголосо и даже мрачно — на
церковный мотив...
Клима подавляло обилие противоречий и упорство, с которым каждый из
людей защищал свою истину.
Человек, одетый мужиком, строго и апостольски уверенно говорил о Толстом и двух ликах Христа —
церковном и народном, о Европе, которая погибает от избытка чувственности и нищеты духа, о заблуждениях науки, — науку он особенно презирал.
Среди
церковных глав Самгин отличил два минарета, и только после этого стал замечать на улицах
людей с монгольскими лицами.
«Вероятно, Уповаева хоронят», — сообразил он, свернул в переулок и пошел куда-то вниз, где переулок замыкала горбатая зеленая крыша церкви с тремя главами над нею. К ней опускались два ряда приземистых, пузатых домиков, накрытых толстыми шапками снега. Самгин нашел, что они имеют некоторое сходство с
людьми в шубах, а окна и двери домов похожи на карманы. Толстый слой серой, холодной скуки висел над городом. Издали доплывало унылое пение
церковного хора.
Кощунственным отношением к
человеку вывихнули душу ему и вот сунули под мышку
церковную книжицу: ходи, опираясь на оную, по путям, предуказанным тебе нами, мудрыми.
В маленьком, прозрачном облаке пряталась луна, правильно круглая, точно желток яйца, внизу, над крышами, — золотые караваи
церковных глав, все было окутано лаской летней ночи, казалось обновленным и, главное, благожелательным
человеку.
Сейчас рассади их по разным углам на хлеб да на воду, чтоб у них дурь-то прошла; да пусть отец Герасим наложит на них эпитимию, [Эпитимия —
церковное наказание.] чтоб молили у бога прощения да каялись перед
людьми».
Таким образом (то есть в целях будущего), не церковь должна искать себе определенного места в государстве, как «всякий общественный союз» или как «союз
людей для религиозных целей» (как выражается о церкви автор, которому возражаю), а, напротив, всякое земное государство должно бы впоследствии обратиться в церковь вполне и стать не чем иным, как лишь церковью, и уже отклонив всякие несходные с
церковными свои цели.
И хозяева Ильи, и сам Илья, и даже многие из городских сострадательных
людей, из купцов и купчих преимущественно, пробовали не раз одевать Лизавету приличнее, чем в одной рубашке, а к зиме всегда надевали на нее тулуп, а ноги обували в сапоги; но она обыкновенно, давая все надеть на себя беспрекословно, уходила и где-нибудь, преимущественно на соборной
церковной паперти, непременно снимала с себя все, ей пожертвованное, — платок ли, юбку ли, тулуп, сапоги, — все оставляла на месте и уходила босая и в одной рубашке по-прежнему.
Это миросозерцание было номиналистическим в отношении ко всем историческим организмам: национальным, государственным,
церковным — и реалистическим лишь в отношении к социальному
человеку и социальным классам.
Старые славянофильские идеалы были прежде всего идеалами частной, семейной, бытовой жизни русского
человека, которому не давали выйти в ширь исторического существования, который не созрел еще для такого существования [Я не касаюсь здесь
церковных идей Хомякова, которые очень глубоки и сохраняют свое непреходящее значение.].
Не может быть сознание церкви, нации, класса, но может быть
церковное, национальное, классовое сознание
людей, группирующихся в этого рода реальности.
Люди, пожившие в тюрьме, всем существом своим узнавали, что, судя по тому, что происходит над ними, все те нравственные законы уважения и сострадания к
человеку, которые проповедываются и
церковными и нравственными учителями, в действительности отменены, и что поэтому и им не следует держаться их.
Трудно было этой бедноте выбиваться в
люди. Большинство дети неимущих родителей — крестьяне, мещане, попавшие в Училище живописи только благодаря страстному влечению к искусству. Многие, окончив курс впроголодь,
люди талантливые, должны были приискивать какое-нибудь другое занятие. Многие из них стали
церковными художниками, работавшими по стенной живописи в церквах. Таков был С. И. Грибков, таков был Баженов, оба премированные при окончании, надежда училища. Много их было таких.
Это, Вера Павловна, то, что на
церковном языке называется грехом против духа святого, — грехом, о котором говорится, что всякий другой грех может быть отпущен
человеку, но этот — никак, никогда.
Гнушение браком строго осуждается
церковными канонами [Правило св. Апостолов 51: «Аще кто, епископ, или пресвитер, или дьякон, или вообще из священного чина, удаляется от брака, мяса и вина, не ради подвига воздержания, но по причине гнушения, забыв, что все добро зело, и что Бог, созидая
человека, мужа и жену сотворил их, и таким образом хуля клевещет на создание: или да исправится, или да будет извержен из священного чина, и отвержен от Церкве.
Господь Иисус есть Бог, Второе Лицо Пресвятой Троицы, в Нем «обитает вся полнота Божества телесно» [Кол. 2:9.]; как Бог, в абсолютности Своей Он совершенно трансцендентен миру, премирен, но вместе с тем Он есть совершенный
Человек, обладающий всей полнотой тварного, мирового бытия, воистину мирочеловек, — само относительное, причем божество и человечество, таинственным и для ума непостижимым образом, соединены в Нем нераздельно и неслиянно [Это и делает понятной, насколько можно здесь говорить о понятности, всю чудовищную для разума, прямо смеющуюся над рассудочным мышлением парадоксию
церковного песнопения: «Во гробе плотски, во аде же с душею, яко Бог, в рай же с разбойником и на престоле сущий со Отцем и Духом, вся исполняя неописанный» (Пасхальные часы).].
Хотя благодать таинств действует, не насилуя свободы
человека, таинственными и неисследимыми путями, тем не менее она религиозно оплодотворяет и питает его, а вместе и перерождает мир, насыщая его Телом Христовым и напояя Кровлю Его, исполняя его облагодатствованным веществом таинств и обрядов
церковных, их теургической силою.
В
церковном же самосознании, насколько оно выражается в литургике, иконографии, священных книгах, коренное различие между
человеком и ангелом утверждено непререкаемо. С особенной определенностью высказывается по этому вопросу св. Григорий Палама, митрополит солунский (14 в.).
Никогда нельзя сказать про
человека, действительно прикоснувшегося к
церковной жизни, что для него догматы суть только учение или рациональные схемы, логические символы, ибо прикосновенность эта именно и означает реальную встречу Бога с
человеком в живом личном опыте, личное мифотворчество.
Поэтому, хотя близок и ныне Христос
людям чрез Церковь Свою, и эта близость опытно удостоверяется в таинствах
церковных, но это не та еще, радостная и вместе страшная близость, в которую станет Он ко всей твари после второго Своего пришествия и воскресения из мертвых.
Я острее, чем когда-либо, почувствовал страшный соблазн: отсутствие благодатного просветления у
людей, почитающих себя ортодоксально верующими, постоянно посещающих
церковные службы, молящихся, часто причащающихся.
Меня любили отдельные
люди, иногда даже восторгались мной, но мне всегда казалось, что меня не любило «общественное мнение», не любило светское общество, потом не любили марксисты, не любили широкие круги русской интеллигенции, не любили политические деятели, не любили представители официальной академической философии и науки, не любили литературные круги, не любили
церковные круги.
Меня всегда мучили не столько богословские, догматические,
церковные вопросы или школьно-философские вопросы, сколько вопросы о смысле жизни, о свободе, о назначении
человека, о вечности, о страдании, о зле.
В Рыковском есть школа, телеграф, больница и метеорологическая станция имени M. H. Галкина-Враского, которою неофициально заведует привилегированный ссыльный, бывший мичман,
человек замечательно трудолюбивый и добрый; он исправляет еще также должность
церковного старосты.
— Да, в великороссийской, — твердо ответил Герасим Силыч. — Правда, есть и
церковные отступления от древних святоотеческих обрядов и преданий, есть
церковные неустройства, много попов и других
людей в клире недостойных, прибытками и гордостию обуянных, а в богослужении нерадивых и небрежных. Все это так, но вера у них чиста и непорочна. На том самом камне она стоит, о коем Христос сказал: «На нем созижду церковь мою, и врата адовы не одолеют ю».
На колокольне сельской церкви ударило двенадцать. Донеслись колокольные звуки и в сионскую горницу. Божьи
люди запели
церковную песнь «Се жених грядет в полунощи», а потом новую псáльму, тоже по скитам знакомую Дуне. Хоть и не слово в слово, а та же самая псáльма, что скитская.
Еще: в прегрешениях он не обличает на раденьях, а тайно исповедует, как
церковные попы, и в знак разрешения, подражая иерусалимскому старцу, раздает лоскутки от белых своих риз и потом возлагает грехи и неправды Божьих
людей на быка, и его с проклятиями изгоняют в пустыню.
Близко к полночи. Божьи
люди стали петь духовные песни.
Церковный канон пятидесятницы пропели со стихирами, с седальнами, с тропарями и кондаками. Тут отличился дьякон — гремел на всю сионскую горницу. Потом стали петь псáльмы и духовные стихи. Не удивилась им Дуня — это те же самые псáльмы, те же духовные стихи, что слыхала она в комаровском скиту в келарне добродушной матери Виринеи, а иногда и в келье самой матушки Манефы.
Дуня остановилась в дверях, рядом с ней ее воспреемница Марья Ивановна. Божьи
люди запели
церковную песнь. «Приидите поклонимся и припадем ко Христу». Дьякон Мемнон так и заливался во всю мочь богатырского своего горла.
Какие чувства должны возбуждаться в душе твердых еще в православном благочестии
людей, когда, стоя на молитве, слышат они, как
церковное пение заглушается кликами и песнями пьяного разгула!..
— Приидите друг ко другу,
люди Божии, —
церковным напевом запел Николай Александрыч. — Воздадим целование ангельское, лобызание херувимское. Тако дух святый повеле.
Перво-наперво — неверная, у попов у
церковных, да у дьяконов хлеб ест, всяко скоблено рыло, всякого табашника и щепотника за добрых
людей почитает, второ дело смотница, такая смотница, что не приведи Господи.
Сверх того, он слывет набожным
человеком, заправляет всеми
церковными службами, знает, когда нужно класть земные поклоны и умиляться сердцем, и усердно подтягивает дьячку за обедней.
Накануне введеньева дня наш околоток почти поголовно (очень часто больше пятидесяти
человек) был в сборе у всенощной в церкви села Лыкова, где назавтра предстоял престольный праздник и
церковным старостой состоял владелец села, полковник суворовских времен, Фома Алексеич Гуслицын.
— «Такожде святый Ипполит папа римский глаголет: «Сия заповедахом вам, да разумеете напоследок быти хотящая: болезнь и молву и всех
человек еже друг ко другу развращение, и церкви Божии якоже простые храмины будут… И развращения
церковная всюду будут… Писания небрегоми будут…»
На Пасхе усопших не поминают. Таков народный обычай, так и
церковный устав положил… В великий праздник Воскресенья нет речи о смерти, нет помина о тлении. «Смерти празднуем умерщвление!..» — поют и в церквах и в раскольничьих моленных, а на обительских трапезах и по домам благочестивых
людей читаются восторженные слова Златоуста и гремят победные клики апостола Павла: «Где ти, смерте жало? где ти, аде победа?..» Нет смерти, нет и мертвых — все живы в воскресшем Христе.
— Да хоть бы того же Василья Борисыча. Служит он всему нашему обществу со многим усердием; где какое дело случится, все он да он, всегда его да его куда надо посылают. Сама матушка Пульхерия пишет, что нет у них другого
человека ни из старых, ни из молодых… А ты его сманиваешь… Грех чинить обиду Христовой церкви, Патапушка!.. Знаешь ли, к кому церковный-от насильник причитается?..
— А вот к кому — слушай, — молвила Манефа и медленно, немного нараспев прочитала: — «Аще кто хитростию преобидети восхощет церкви Божии: аще грады, или села, или лугове, или озера, или торжища, или одрины, или
люди купленные в домы
церковные, или виноград, или садове, вся какова суть от
церковных притяжаний…»
— Очень уж вы меня возвышаете, матушка, паче меры о моих кой-каких
церковных послугах заключаете, — после недолгого молчания ответил Василий Борисыч. — На́ эти дела много
людей смышленей да поумней меня найдется.
— В Стоглаве не про одних купленных в церковны дома
людей говорится… Тамо сказано: «…и вся какова суть от
церковных притяжаний», — сдержанно, но с досадой молвила Манефа.
Свободу совести защищает безрелигиозный, холодный к вере мир как формальное право, как одно из прав
человека и гражданина; мир же
церковный, охраняющий веру, слишком часто и легко свободу совести отрицает и религиозной свободы боится.
Лишь для
церковной гносеологии становится понятной та истина, что
человек — микрокосм.
Только
церковная гносеология владеет тем соборным большим разумом, который одинаково живет в субъекте и объекте, в
человеке и в мире.
Если бы Олеся глубоко веровала, строго блюла посты и не пропускала ни одного
церковного служения, — весьма возможно, что тогда я стал бы иронизировать (но только слегка, ибо я всегда был верующим
человеком) над ее религиозностью и развивать в ней критическую пытливость ума.
Такую актрису, по мнению
людей вашего круга, вы спокойно можете назвать перед
церковным алтарем вашей женой, чтобы вашим же именем прикрывать дальнейшие похождения этой светской добродетельной развратницы.
Церковная ортодоксия, боровшаяся с односторонностью ересей и стремившаяся выразить полноту истины, подвергалась фанатическому перерождению в душах
людей, для которых полнота и гармония истины откровения становилась источником фанатической одержимости этой идеей полноты.